Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова
Географический Факультет
КАФЕДРА ФИЗИЧЕСКОЙ ГЕОГРАФИИ И ЛАНДШАФТОВЕДЕНИЯ

Разделы


Студентам

ЛАНДШАФТНАЯ БИБЛИОТЕКА

Полынов Борис Борисович Роль почвоведения в учении о ландшафтах // Географические работы. – М. : Географгиз, 1952. с.394–399.

РОЛЬ ПОЧВОВЕДЕНИЯ В УЧЕНИИ О ЛАНДШАФТАХ

         Не так давно приходилось нередко слышать сомнения в принадлежности географии к научным дисциплинам. Они особенно часто высказывались геологами и их причиной было, несомненно, отсутствие четкого разграничения между физической географией и динамической геологией. Обычно такое разграничение сводилось к указанию, что первая, как наука хорологическая, занимается исключительно вопросом размещения явлений в пространстве, а геология изучает процессы, порождающие эти же явления. Но если география ставит вопрос о закономерности такого пространственного размещения, она неминуемо принуждена будет заниматься его происхождением, т.е. также изучать те же процессы; если же она ограничится лишь описанием размещения, она действительно теряет право на принадлежность к научным дисциплинам и превращается лишь в своего рода универсальную инвентаризацию предметов и явлений.

         Надо думать, однако, что в настоящее время эти сомнения отошли в область прошлого и сохраняют лишь исторический интерес. Так приходится думать не только потому, что отдельные отрасли физической географии: климатология, геоморфология, океанография и пр., обладают всеми признаками и свойствами научных дисциплин, но главным образом потому, что сущность современной географии составляет новая наука — наука о ландшафтах.

         Существует мнение, что родоначальником учения о ландшафтах был русский ученый. Кому принадлежит это мнение и кто именно из русских ученых разумеется в данном случае, об этом будет сказано в своем месте, а пока только необходимо отметить, что в дальнейшем изложении автор будет держаться именно тех представлений о географических ландшафтах и о содержании науки о ландшафтах, из которых исходит мнение о русском происхождении этой науки.

         Согласно этому представлению, основным предметом учения о ландшафтах являются не элементы ландшафта сами по себе: горные породы, водоемы, рельеф, растительный и животный мир, а взаимосвязь между ними — та «сложная цепь сил природы», которой, по выражению Гёте, «весь мир таинственно объят».

         Отсюда очевидно, что наука о ландшафтах имеет свои особенные предметы исследования, свой особенный мир явлений, которым не занимается никакая другая отрасль естествознания. В этом заключается ее особенность, но и в этом же кроются большие трудности, возникающие на пути ее развития. Эти трудности определяются не только сложностью методов, но и борьбой, которую приходится вести с укоренившимися представлениями о природе.

         Едва ли можно отрицать, что классический пример Дарвина о взаимодействии между кошками и клевером и до настоящего времени в большинстве случаев воспринимается не как иллюстрация сложных взаимоотношений между глубоко различными явлениями природы, не как одна из бесконечного количества характерных для природы зависимостей, а как своего рода парадоксальный «забавный» случай отношений. Если же прибавить к этому, что в последнее время выяснилось, что оплодотворение клевера производится не только шмелями, но и другими насекомыми, то и этот случай склонны рассматривать как «ошибку Дарвина», хотя в действительности такая поправка еще ярче подчеркивает основную мысль Дарвина, ибо выясняет, что зависимость здесь еще более сложная и что в ней участвуют не только шмели, мыши и кошки, но и целый ряд других существ, связанных между собою вражескими и дружескими отношениями. Это, понятно, истина простая, и она не встречает прямых противоречий, но в «рабочем мышлении» ученых она редко принимает участие. Та естественная специализация в отдельных отраслях естествознания, которая вызвана сильным развитием его в XIX в. и появлением разнообразных методов исследования, показала и свои отрицательные стороны. То, несомненно искусственное, расчленение природы на отдельные области, которое проводилось в ее изучении, невольно и вредно отражалось и на миропонимании. Достаточно вспомнить популярные очерки о «трех царствах (!) природы», чтобы убедиться, что с детских лет нам прививалось искажение облика единой природы. И само появление учения о ландшафтах является не чем иным, как естественной противоположностью, вызванной чрезмерным расчленением науки о природе.

         Немалые, однако, трудности встают и на пути поисков и разработки методов этой синтетической науки. Автор не имеет претензии разрешать этот вопрос во всей его полноте и сложности и позволяет себе указать лишь на один из методологических приемов учения о ландшафтах, который, как ему представляется, может дать плодотворные результаты.
В 1883 г. была опубликована работа В.В. Докучаева1, посвященная изучению русского чернозема. Выводы этой работы общеизвестны, и рассмотрение их здесь едва ли необходимо. В самом деле, кому не известно теперь, что черноземная почва обязана своим происхождением степной растительности, определенным элементам климата и до известной степени свойствам материнской горной породы?

         Хорошо известно также, что в вопросе о происхождении русского чернозема В.В. Докучаев имел предшественников не только в лице Рупрехта, но и целого ряда других ученых2. И неудивительно, что если мы будем рассматривать положения, к которым пришел В.В. Докучаев, каждое в отдельности, мы во всех случаях обнаружим его же у того или иного предшественника В.В. Докучаева. Однако во всей их совокупности и взаимосвязи они были впервые изложены В.В. Докучаевым. Иными словами, работы его предшественников, равно как и его собственные исследования, послужили ему для исключительно талантливого синтеза. И подобно тому как при химическом синтезе получается новое тело, обладающее новыми свойствами, не присущими элементам, из которых оно получено, так и теория образования чернозема В.В. Докучаева явилась совершенно новой.

         Но в чем же заключается совершенно новая особенность ее? Сущность ее проявляется в том, что теория В.В. Докучаева дает одновременно одно и то же объяснение как образованию самой массы черноземной почвы, так и образованию всей черноземной полосы, т. е. физико-географической обстановки, в которой находится русский чернозем. Само докучаевское понятие о черноземе тесно связано с двумя представлениями: о профиле почвы и о ландшафте, соответствующем этому профилю. И эти представления связываются в нашем сознании, не просто мнемонически удерживаясь в памяти, как это бывает со всякими явлениями, наблюдаемыми в одно и то же время, в одном и том же месте, но логически вытекают одно из другого: по профилю можно теоретически предсказать ландшафт, равно как и наоборот — внимательное изучение ландшафта ведет к представлению об определенном профиле. Это замечательное свойство нового представления о почве, которое стало основанием новой отрасли естествознания — докучаевского почвоведения, возникло, понятно, не случайно: оно явилось прямым следствием того целеустремления, с которым В.В. Докучаев вообще подходил к естествознанию. В одном из своих очерков В.В. Докучаев обращает внимание, что наука изучала главным образом отдельные тела: минералы, горные породы, растения и животные, различные явления природы, но не их соотношения, не ту генетическую вековечную и всегда закономерную связь, какая существует между силами, телами и явлениями, между мертвой и живой природой (разрядка В.В. Докучаева). Между тем, в изучении этих соотношений В.В. Докучаев видел новое направление естествознания, которое сообщает ему «лучшую и высшую прелесть». И созданное им почвоведение он ставил «в центре этого нового познания природы»3.

         И мы уже видели на примере изучения чернозема, что В.В. Докучаев не ограничивался декларацией такого направления, но осуществлял его в своих работах. Этим же направлением проникнуто и изучение других (кроме чернозема) типов почв, связанных, как теперь говорят, с ландшафтно-географическими зонами, и оно же ярко демонстрируется в последней классификации почв В.В. Докучаева, опубликованной им за два года до смерти4.
Вот это-то направление мысли и его осуществление в работах и заставило нашего известного географа Л.С. Берга указать на В.В. Докучаева как на основоположника учения о ландшафтах5. И если мы будем основываться на появлении идеи (а не термина), мы не можем не присоединиться к Л.С. Бергу.

         Подводя самые общие итоги работ в этом направлении, мы можем сказать, что между основными типами почв и основными типами природных ландшафтов мы уже не только констатировали пространственную связь, но и выяснили в большей или меньшей степени ее внутреннюю природу, ее скрытый механизм. Но этого мало. Ландшафт, как известно, не представляет собой равновесной системы — он неизменно и неуклонно меняется. Иногда эти изменения достаточно скоротечны и наблюдаются при жизни одного человеческого поколения (заболачивание лесов, зарастание озер, развевание песков и т. д.), иногда они протекают во времени, измеряемом геологическим масштабом, но они всегда имеются. А если это так, то учение о ландшафтах обязано различать как старые (унаследованные) элементы их, так и новые (прогрессивные), помимо тех, которые находятся в некотором равновесии с окружающей обстановкой. Бугристый или даже барханный рельеф задернелых и ныне неразвеваемых песков, несомненно, является элементом, унаследованным из прежней обстановки, а первый зародыш «выдуя» или «лысина» на задернелых песках является своего рода «прогрессивным» элементом, предвещающим резкое изменение песчаного ландшафта. Подобных примеров можно при
вести много, но нам важно подчеркнуть, что во многих случаях именно почвы являются носителями как реликтовых, так и прогрессивных черт ландшафта. Мы знаем примеры, в которых степные почвы сохраняют реликтовые следы бывшего засоления, ясно указывая на совсем иной облик ландшафта в прошлом. Мы постоянно наблюдаем реликтовые черты заливных лугов в почвах ныне высоких террас, покрытых степной или лесной растительностью. Мы хорошо замечаем на профиле почв первые признаки заболачивания леса после вырубки или пожара и т. д. Одним словом, почва в известных случаях отражает не только характер свойственного ей ландшафта в данный момент, но и является материалом для изучения истории ландшафта.

         До настоящего времени мы говорили исключительно о природных ландшафтах. Что касается так называемого культурного ландшафта, то автору удобнее всего было бы просто отказаться от рассуждений по этому вопросу, как выходящему за пределы его компетенции. Однако он все же позволит себе высказать некоторые соображения, заранее предупреждая, что и в этом случае он остается на точке зрения натуралиста и, быть может, несколько разойдется со взглядами, принятыми в этих вопросах у географов-экономистов.

         Автор не сомневается, что в ландшафтах, наблюдаемых в странах высокой культуры, создаются отношения, для изучения которых необходимо применять методы, не свойственные естествознанию и автору не знакомые, но в тоже самое время он глубоко убежден и в том, что каков бы ни был культурный ландшафт, в нем все же всегда есть все элементы природного ландшафта, а потому и возможность тех взаимоотношений между ними, которые существуют и в других природных ландшафтах.

         Лично в своей практике автор никогда не имел дела с такими ландшафтами, которые бы не носили признаков того или иного влияния человеческой культуры. В 1907 и 1908 гг. он проводил исследования в горной тайге Амурской области. В то время это были места, в которых на протяжении трех месяцев пути мы не встретили ни одного селения и ни одного человека, ведущего оседлый образ жизни. Два или три раза нам повстречались лишь группы кочующих здесь представителей тунгусских племен. Однако они все же владели искусством добывать огонь и иногда неосторожно поджигали тайгу, и мы нередко на протяжении обширных пространств наблюдали обгорелые скелеты лиственниц и берез, под которыми обнаруживали все признаки прогрессирующего заболачивания. К каким ландшафтам следует отнести эти заболоченные пожарища: природным или «культурным»?

         Много позже — в 1926 г.— автор проводил исследования в так называемой пустыне Гоби. Когда он ехал туда, он был в полной уверенности, что будет наблюдать девственную природу и столь же девственные почвы, но на месте он убедился, что почвы Гоби сохраняют явные следы... многовековой пастьбы скота, т.е. черты совершенно определенной культуры.

         В 1935 г. автору, совместно с другими участниками 3-го международного конгресса почвоведов, пришлось наблюдать почву одного из несомненно культурных ландшафтов Шотландии. Было заведомо известно, что некогда место, где наблюдалась почва, было занято таким же лесом, какой рос неподалеку от него. Однако почва имела совершенно особый характер: она не имела признаков ни лесной, ни луговой, ни какой другой девственной почвы. Многовековая сельскохозяйственная культура со времен римского владычества глубоко изменила ее облик и даже ее свойства, и она носила некоторые черты далеких от Шотландии степных почв. Это была уже в полном и широком смысле «окультуренная» почва.

         Таким образом, мы видим, что и в культурных ландшафтах почва является отражением их.

         Но если бы автор сказал, что всякая известная нам почва дает возможность восстановить свойственный ей определенный ландшафт и его историю, он бы ввел читателя в глубокое заблуждение. Этого мы далеко еще не достигли. Мы знаем общий характер почв и ландшафтов, напр. нашей лесной области, но мы далеко еще не знаем тех многочисленных вариантов изменения лесных почв и ландшафтов, которые, несомненно, имеются в этой области, так же как и в других зонах.

         Тем не менее, мы владеем методологией изучения этих отношений и мы развиваем методы этого изучения, и более глубокое проникновение в отношения, имеющие место в ландшафте, по признакам и свойствам почвы есть лишь вопрос времени6.

         Но для этого проникновения необходимо еще одно условие: необходимо, чтобы советский географ знал, что в России создалась новая наука, новая отрасль естествознания, которая способна раскрыть душу ландшафта. Нужно, чтобы докучаевское почвоведение явилось одной из важнейших дисциплин в научном воспитании географа; нужно, чтобы он не только «принимал его во внимание», но и знал, как предмет своей специальности.

Примечания

1. Докучаев В.В. Русский чернозем. СПб., 1883.
2. Кроме Рупрехта, этим вопросом занимались: Паллас, Мурчисон, Борисяк, Гюльденштедт, Петцгольд, Богданов, Карпинский, Шохт, Эйхвальд, Штукенберг и др.

3. Докучаев В.В. К учению о зонах природы. Горизонтальные и вертикальные почвенные зоны. СПб., 1899.
4. Журнал «Почвоведение», № 2, 1900
5. Берг Л.С. Физико-географические (ландшафтные) зоны СССР. Изд. 2-е, испр. и дополн. ЛГУ, Л., 1936.

6. Полынов Б.Б. Современные задачи учения о выветривании. Известия АН СССР, сер. геолог., № 2, 1944. Полынов Б.Б. Геохимические ландшафты. В кн. Вопросы минералогии, геохимии и петрографии. М.—Л., АН СССР. 1946.

при использовании материалов ссылка обязательна
Copyright © 2006-2017 Кафедра физической географии и ландшафтоведения
Последнее обновление сайта - март 2017 г.
Locations of visitors to this page Группа ЛАНДЫ в контакте GISMETEO: Погода по г.Москва